История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

скорое спасение, ослабила их мужество. Они отступили туда, и Прим счёл нецелесообразным их преследовать, вполне довольный тем, что счастливо завершил бой, начавшийся так неудачно и истощивший его войско – и людей, и коней – усталостью и ранами.

К вечеру все силы Прима собрались вместе. Легионы, вызванные его приказами, прибыли из Бедриака; фуражиры успели собраться. Полные уверенности, все эти толпы солдат, видя перед собой свежие следы только что одержанной победы, убеждены были, что война окончена; и они требовали, чтобы их повели к Кремоне, дабы завершить победу добровольной или насильственной покорностью побежденных. Этим благовидным предлогом они прикрывали жажду грабежа – мотив, которого не осмеливались высказать открыто. Но между собой они говорили, что город, расположенный на равнине, можно легко взять штурмом; что, ворвавшись в него ночью, они получат полную свободу грабить, тогда как, если дождутся дня, им станут предлагать мольбы, начнутся переговоры; и что в награду за свои труды и раны они унесут с собой весьма призрачную славу милосердия, тогда как их начальники присвоят себе прочную выгоду от добычи кремонцев. Ведь добыча от взятого силой города достается солдатам, а от сдавшегося по соглашению – генералам. Трибуны и центурионы старались своими увещеваниями отклонить столь безрассудный замысел. Но солдаты их не слушали и, чтобы заглушить их голоса, громко гремели оружием, готовые сами отдать себе приказ, если им откажут в этом.

Лишь Прим мог добиться, чтобы его выслушали, да и то ему приходилось действовать скорее путем уговоров, нежели властью. Он одобрял и хвалил их рвение к бою, но напоминал, что вести их в сражение – дело генералов, и если стремление бросаться в опасность – слава солдата, то самое подобающее качество для начальника – разумная медлительность. Затем он указывал им, какая это безрассудность – атаковать ночью город, подступы к которому им неизвестны, и тем самым к трудности и без того опасного предприятия прибавлять риск засад, которым будет благоприятствовать темнота. Он спрашивал у некоторых в отдельности, взяли ли они с собой топоры и прочие инструменты, необходимые для саперных работ; и когда они вынуждены были ответить, что не взяли, он восклицал: «Как! Неужели вы думаете пробивать и разрушать стены мечами и дротиками? Подождем рассвета. Мы используем ночное время, чтобы доставить из лагеря все, чего нам не хватает, и завтра Кремона будет нашей».

Прим действительно отправил отряд конницы с армейскими слугами в Бедриак, чтобы привезти все необходимые для осады машины. Но упрямство солдат было так велико, а их послушание так мало, что они уже готовы были поднять бунт, если бы в этот момент не получили известие, которое их остановило. Всадники, приблизившиеся к городским стенам, захватили нескольких кремонцев, которых нашли снаружи, и от них узнали, что шесть легионов и все войска, стоявшие у Тартаро, узнав о поражении своих товарищей, скоро прибудут и, совершив в тот же день форсированный марш в тридцать тысяч шагов [6], идут с решимостью сразиться и смыть позор своего дела. Эта опасность сломила непокорность солдат и склонила их прислушаться к советам своего вождя. Они построились в боевой порядок по его приказу, чтобы быть готовыми достойно встретить врага.

У Прима было пять легионов. В центре он поставил третий, о котором уже не раз упоминалось, прямо на насыпи Постумиевой дороги. Остальные четыре были распределены справа и слева, по два с каждой стороны. Таков был порядок орлов и знамен. Что же касается солдат и разных легионов, все они, перемешавшись в темноте, занимали места, какие им случайно доставались. Преторианцы, возвращенные под знамя властью Веспасиана, заняли позицию возле третьего легиона. Вспомогательные когорты были размещены на флангах. Конница прикрывала бока и тыл армии. Цари Сидо и Италик с отборными свевами составляли первую линию.

Легионы Вителлия должны были войти в Кремону, подкрепиться там пищей и отдыхом, а на следующий день обрушиться на врага, который, окоченев от холода и изнуренный голодом, не смог бы им сопротивляться. Но у них не было ни вождя, ни мудрого совета, который направлял бы их: и в третьем часу ночи они наткнулись на армию противника, ожидавшую их в полном порядке. Будучи опытными войсками, знавшими военное дело, они сами построились, насколько это позволяла тьма зимней ночи (дело происходило в конце октября). Солдаты легионов, только что потерпевших поражение, укрепили прибывших из Остилии, рассыпавшись среди всех отрядов.

Бой в темноте шел с переменным успехом, и смятение было ужасным. Поскольку ничего не было видно, мужество, сила рук и ловкость становились бесполезны. С обеих стороны было одинаковое оружие; пароль, после неоднократного запроса и ответа, стал известен в обеих армиях; даже знамена смешивались, когда побеждающий отряд уносил их то в одну, то в другую сторону.

Один из легионов, занимавших левый фланг армии Прима, понес тяжелые потери. Он лишился шести самых выдающихся центурионов и нескольких знамен. Даже орел был спасен лишь невероятной доблестью первого центуриона легиона, Атилия Вера, защитившего его ценою своей крови и жизни. Прим двинул преторианцев, чтобы поддержать колеблющийся в этом месте бой: они сначала отбросили врага, но затем сами были отброшены, не выдержав множества и силы снарядов, выпущенных машинами, которые люди Вителлия установили на насыпи, откуда те били наверняка, действуя свободно и не встречая вокруг ничего, что мешало бы их действию.

Особенно губительной для армии Прима была баллиста, которая разила целые ряды, метая крупные каменные глыбы с огромной силой. Разрушения были бы огромны, если бы не остановила их удивительная отвага двух солдат. Прикрывшись щитами, они, незамеченные, подобрались к страшной машине, перерезали канаты, на которых она была подвешена, и разобрали ее. Они тут же были пронзены, и даже имена их не сохранились; но память об их подвиге жива и, несомненно, заслуживает того, чтобы не быть преданной забвению.

Ночь уже сильно продвинулась, а исход битвы оставался неопределенным, когда взошла луна, позволив различать предметы, но с существенной разницей для обеих армий. У войск Прима она была за спиной, и, следовательно, тень, которую они отбрасывали вперед, вводила врагов в заблуждение: те принимали тени за тела и направляли свои удары слишком коротко, не достигая цели. Напротив, солдаты Вителлия, освещенные светом, падавшим прямо на них, были ясно видны противникам и не могли защититься от ударов, наносимых из темноты.

Прим удвоил усилия, как только получил возможность видеть и быть видимым. Он объезжал ряды, меняя увещевания и мотивы ободрения в зависимости от тех, к кому обращался: то укоряя, задевая честь, то щедро раздавая похвалы, всегда предлагая самые лестные надежды. Если он говорил с Паннонскими легионами, потерпевшими поражение в битве за Отона, то спрашивал, зачем они снова взялись за оружие. Он напоминал им, что эти равнины, на которых они сражались, были свидетелями их прежнего поражения, и что случай не мог быть лучше, чтобы смыть позор и вернуть себе славу.

Переходя затем к Мезийским легионам, он указывал, что они первыми подали сигнал к войне за Веспасиана, и что напрасно они гордились тем, что бросали вызов сторонникам Вителлия угрозами, если теперь, когда дело дошло до рукопашной, не могли выдержать их натиска. Третий легион он осыпал похвалами, напоминая, что более века он славился доблестью, и перечислял его подвиги: при Антонии – против парфян, при Корбулоне – против армян, и совсем недавно – против сарматов.

Преторианцы же заслуживали упреков, и он не скупился на них:

– Недостойные этого имени солдаты, настоящие мещане! Если вы не одержите здесь победы, что вам останется? Разжалованные, восстановленные – к какому другому императору вы обратитесь, если будете побеждены? Какой другой лагерь вас примет? Ваши знамена и оружие в руках врагов. Отнимите их – или ждите неминуемой смерти. Я не говорю вам о бесчестии: вы исчерпали его и больше его не чувствуете.

Со всех сторон раздавались воинственные